нимать моего нового знакомого, обращаясь к нему на немецком языке. Он
  отвечал мне очень охотно, спросил, бывал ли я в Греции. Я со вздохом сказал,
  что дальше Москвы, Петербурга, Северного Кавказа и К., где был в первый раз
  и очень коротко, нигде не бывал.
   Нам подали кофе, и я, пользуясь правом молчания за едой, украдкой, но
  пристально наблюдал моего грека.
   Положительно, за мою детскую и юношескую монотонную жизнь сейчас я был
  более чем вознагражден судьбой, встретив сразу так много событий и лиц, не
  только незаурядных, но даже не умещающихся в мо„м сознании. Казалось, надень
  моему греку венок из роз на голову, накинь на плечи хитон, - и готова модель
  для лепки какого-нибудь олимпийского бога, древнего царя, мудреца или
  великого жреца, - но в современное платье в мо„м сознании он как-то не
  влезал. Не ш„л ему европейский костюм, не вязался с ним немецкий язык, -
  скорее ему подошли бы наречия Испании или Италии. Правильность черт его лица
  не нарушал даже низкий лоб с выпуклостями над бровями, - тонкими,
  изогнутыми, длинными, - до самых висков. Нежность кожи при таких
  иссиня-ч„рных волосах и едва заметные усы... Про него действительно можно
  было сказать: "Красив, как бог".
   Но того обаяния, которым так притягивал к себе Флорентиец, в н„м не было.
  Насколько я не чувствовал между собою и Флорентийцем условных границ, - хотя
  и понимал всю разницу между нами и его огромное превосходство во вс„м, -
  настолько Иллофиллион казался мне замкнутым в круг своих мыслей. Он