о
  отделен был от меня перегородкой, и проникнуть в его мысли, думалось мне,
  никто бы не смог, если бы он сам этого не захотел.
   Мы дождались следующей остановки, вышли из ресторана и прошлись по
  перрону до своего вагона. Мой спутник поблагодарил меня за оказанную ему
  услугу, прибавив, что гид я очень приятный, потому что умею молчать и не
  любопытен.
   Я ответил ему, что детство прожил с братом, человеком очень серь„зным и
  довольно молчаливым, а юность не баловала меня такими встречами, когда люди
  бы интересовались мною. Поэтому хотя я и очень любопытен, вопреки его
  заключению, но научился, так же как и он, думать про себя.
   Он улыбнулся, заметив, что математики - если они действительно любят свою
  науку - всегда молчаливы. И мысль их углублена настолько в логический ход
  вещей, что даже вся вселенная воспринимается ими как геометрически
  разв„рнутый план. Поэтому суета, безвкусица в высказывании не до конца
  продуманных мыслей и суетливая болтовня вместо настоящей, истинно
  человеческой осмысленной речи, какою должны бы обмениваться люди, пугает и
  смущает математиков. И они бегут от толпы и суеты городов с их дал„кой от
  логики природы жизнью.
   Он спросил меня, люблю ли я деревню? Как я мыслю себе свою дальнейшую
  жизнь? Я ответил, что вся жизнь моя прошла пока на гимназической и
  студенческой скамье. Рассказал ему, как поступил в гимназию, смеясь вспомнил
  и блестящие экзамены. Потом рассказал и о первом горе - разлуке с братом и
  жизни в Петербурге.