нно похоронил что-то детское и
  прекрасное, не то рвал в себе старую привычку воспринимать людей как опору
  лично себе, - я как будто врастал в новую и чуждую ещ„ мне шкуру мужчины,
  где слова "мать", "отец" и соедин„нная с ними нежность отходили на второй
  план. Не то я сладко мечтал о семье, которой не знал, семье, опорой которой
  должен был стать я сам.
   Трудно рассказать теперь о тех юношеских переживаниях. Но, пожалуй, одну
  из капель горечи прибавляло сознание, что я так юн, так ребячлив и неопытен
  в делах жизни и так плохо воспитан.
   Я приложил все усилия, чтобы остановить сл„зы. Стыдно было плакать так
  безудержно перед чужим человеком. И когда мысль перешла от сожалений о самом
  себе к брату, я вспомнил снова и письмо Али, и недавние слова Флорентийца. Я
  вытер сл„зы и, не глядя на моего спутника, тихо сказал: - Простите меня, я
  не в силах был сдержаться. Я ждал обычного, быть может дружеского
  соболезнования. Но то, что я услышал, ещ„ раз показало мне, как плохо я
  разбирался в людях.
   - Не раз в жизни я плакал так же горько, как плакали вы сейчас. И верьте,
  детство мы все хороним трудно. Иллюзии любви и красоты, создаваемые нашим
  воображением, до тех пор терзают нас, пока мы сами не завоюем полную от них
  свободу. И только тогда рушатся наши иллюзорные желания всякой красивости
  вовне, когда ожив„т в нас вс„ то прекрасное, что мы в себе носим. Все толчки
  скорби, потерь, разочарований учат нас понимать, что нет счастья в условных
  иллюзиях. Оно жив„т только в свободном добровольном