Бедный мальчик, - услышал я над собой тот же проникновенный голос. И
  как он был нежен, этот голос. Точно ласка матери, проник он мне в сердце, и
  жгучие, как огонь, сл„зы скатились по моим щекам. - Слышишь ли ты меня,
  бедняжка?
   Я хотел ответить, но только стон вырвался из моих запекшихся губ, языком
  я двинуть не мог; он, точно м„ртвое, сухое, шершавое постороннее тело, не
  повиновался мне.
   - Я спасу тебя, спасу во что бы то ни стало, - продолжал говорить
  незнакомец. - Мой дядя - доктор... Но дальше я уже не слышал, я провалился в
  бездну. Когда я очнулся, я увидел себя в просторной, светлой комнате. Окна
  были открыты, постель была такая мягкая и чистая. Я подумал, что я дома.
  Память унесла вс„ грозное, что я пережил; и я стал ждать, что сейчас войд„т
  мама, станет ласково меня бранить за леность. Она имела привычку говорить со
  мной по-немецки, хотя была гречанка. Но мать е„ была немка, и она привыкла к
  этому языку как к своему родному.
   Я вс„ ждал е„ милого: "Лоллион", но она что-то долго не шла. Тогда я
  решил е„ попугать, как иногда проделывал это в раннем детстве, крича во вс„
  горло, а она делала вид, что страшно испугалась, складывала моляще свои
  прелестные руки и преуморительно говорила по-немецки:
   - О господин охотник, право, крокодил меня сейчас проглотит. Пожалуйста,
  не теряйте времени на крик, убейте его скорее.
   Я закричал, как мне показалось, во весь голос; но получился очень слабый
  звук, похожий скорее на долгий стон.
   - Ну, вот он и очнулся, - сказал позади меня