кая, но сейчас я увидел перед собою совершенную
  руину. Но насколько поразила е„ внешность меня, настолько же, вероятно,
  перемена во мне ужаснула е„.
   Не успела она подойти ко мне, как всплеснула руками, закричала,
  заплакала, встала на колени на подножку моего кресла, схватила мои руки и
  так зарыдала, что мужество в мо„м сердце стало таять, как воск.
   Хотя я и вырос в стране, где экзальтированные чувства легко обнажались в
  криках и жестах, хотя я с детства знал чисто итальянскую, особенно
  характерную экзальтацию моей няни, вспыхивавшую, как спичка, сразу до яркого
  огня и так же мгновенно потухавшую, но на этот раз в е„ рыданиях было
  столько горечи и отчаяния, что я не мог найти слов, чтобы е„ утешить. Среди
  е„ причитаний я мог разобрать как припев: "Мой несчастный мальчик! Мой
  дорогой сиротка, у тебя нет даже родины".
   Какое-то смутное воспоминание начинало меня давить. Мысли, как тяж„лые
  жернова, ворочались трудно и обрели весомость. Я до сих пор помню ощущение в
  голове, необыкновенно странное, какого я больше в жизни не знавал. Мне
  казалось, что я ощущаю, как в моих мозговых полушариях происходит какое-то
  чисто физическое движение, которое я и принял за тяжело шевелящиеся мысли.
  Должно быть, вся кровь прилила к голове: я почувствовал острую боль в
  сердце, как укол длинной иглы, и вдруг, сразу, точно в свете мелькнувшей
  молнии, вспомнил вс„.
   Не знаю, потерял ли я сознание в эту минуту, но отч„тливо понял, что все
  картины пережитого, одну за другой,