иец намочил
  кусок салфетки в воде и положил мне на руки. Я опомнился, поднял глаза и
  даже оторопел. Три пары совершенно разных глаз одинаково пристально смотрели
  на меня. Я так смешался, когда все засмеялись, что покраснел до корней
  волос, приш„л в раздражение и чуть было не рассердился. Но смех друзей был
  так добродушен и, должно быть, размечтавшись, я представлял собой занятую
  картинку, а потому и сам расхохотался, вспомнив, что ведь я же "Левушка-лови
  ворон".
   - Гр„зы о Москве, Левушка, - сказал Флорентиец, - дело законное и очень
  нужное. Но тебе следует настроить себя таким образом, чтобы не личное
  счастье от свиданья с братом было для тебя целью, а твоя помощь ему.
   Опять меня удивило, что он прочел мои мысли. Когда я сказал, что поражен
  его способностью отвечать на невысказанные мысли, он уверил, что в этом так
  же мало чуда, как в его ночной беседе с проводником. И рассказал мне, что
  жена проводника жива, что в Самаре тот получил ответ на свою телеграмму.
   Я почувствовал, как поверхностен мой интерес к людям по сравнению с тем
  глубоким вниманием к ним, которое отличает Флорентийца. Я ведь и думать
  забыл о проводнике и его горестях.
   Между тремя моими новыми знакомыми завязался разговор о предстоящих
  действиях в Москве. Флорентиец не сомневался, что наше пребывание там будет
  осложнено фанатиками из К., что все свои усилия они направят на то, чтобы
  изловить меня и допытаться, где мой брат и похищена ли им Наль. Что легенде
  о сгоревших в доме брата людях преследователи