о друга.
   Сейчас, думая о том, что Флорентиец уезжает в Париж, а я еду на Восток, -
  пусть в другие места, но вс„ же на тот Восток, знакомство с которым мне
  принесло так много горя, - я осознал, как я бездомен, одинок и брошен
  судьбою в вихрь страстей. Я могу быть лишь их игрушкой, потому что не только
  ничего не видел и не знаю, но даже не сумел себя воспитать и приготовить к
  жизни.
   Ни одна струна в мо„м организме не была настроена так, чтобы я мог на не„
  положиться. При всяком сердечном ударе я плакал и терялся, словно реб„нок.
  Тело мо„ было слабо, не закалено гимнастикой, и всякое напряжение доводило
  меня до изнеможения и обмороков. Что же касается силы самообладания и
  выдержки, точности и ч„ткости в мыслях и во внимании, - то тут дисциплины во
  мне было ещ„ меньше.
   Я смотрел в окно, за которым уже сгущались сумерки. Природа находилась в
  полном расцвете своих сил. Мелькали зел„ные луга, колосящиеся поля,
  живописные деревушки. Вс„ говорило о яркой жизни! Кому-то были близки и
  дороги все эти поля, сады и огороды. Целыми семьями работали на них люди,
  находя кроме любви к своей семье и общую любовь к этой земле, к е„ красотам,
  к е„ творчеству.
   А я один, один - всюду и везде один! И во вс„м мире нет ни угла, ни
  сердца, про которое я знал бы - вот "мо„" пристанище.
   Погруженный в свои горькие мысли, я забыл об И.; забыл, где я, ун„сся в
  сказочный мир мечтаний, стал думать, как буду стремиться стать достойным
  другом Флорентийца, таким же сильным, добрым и всегда