то мы можем оказаться невежливыми и
  опоздать.
   С этими словами брат выдвинул ящик бюро, и .. я ещ„ раз обмер от
  удивления.
   - Ну и ну, - сказал я. - Почему же ты ни разу не писал мне, что играешь в
  любительских спектаклях?
   Весь ящик был полон всяческого грима, бород, усов и даже париков.
   - Нельзя же вс„ написать, а ещ„ менее возможно вс„ рассказать в несколько
  дней, - усмехаясь, ответил брат.
   Он посадил меня в кресло и, как заправский грим„р, приклеит мне бороду и
  усы, протерев предварительно вс„ лицо какой-то бесцветной жидкостью с очень
  приятным запахом, освежившей мо„ горевшее от непривычного солнца лицо.
   Коричневым карандашом он пров„л под моими глазами два-три л„гких штриха.
  Какой-то жидкостью перламутрового цвета прикоснулся к моим густым т„мным
  бровям. Смазал каким-то кремом губы и сказал:
   - А теперь чуть-чуть подравняю твои кудри, чтобы ч„рные волосы не
  выбились из-под чалмы. Садись сюда. - И с этими словами он усадил меня на
  табурет.
   Мне, признаться, жаль было моих вьющихся волос, которые я справедливо
  считал единственным своим козырем. Но в жару так приятно иметь коротко
  остриженную голову, что я сам попросил остричь меня под машинку. Вскоре
  голова была острижена, и я хотел встать с табурета. - Нет, нет, сиди,
  Левушка. Я сейчас обовью твою голову чалмой.
   Я остался сидеть, брат развернул чалму, оказавшуюся длиннее, чем я
  предполагал, беспощадно стал скручивать е„ жгутом и довольно быстро, ловко,
  крепко, но без малейшего давления