ых экипажей кучера
  Ибрагима из Гурзуфа.
   Через несколько минут подкатила отличная коляска в английской упряжке, с
  белыми чехлами на сиденьях и кучером в белой же ливрее с синими шнурками,
  высоком белом цилиндре с синей лентой. При широкой татарской физиономии
  Ибрагима его английское одеяние выглядело довольно комично. Я подумал, что у
  того, кто подбирал кучера к английской упряжке, было не много такта.
   Вообще, это короткое словечко не покидало меня и при всяком подходящем
  или неподходящем случае вылетало из какого-то закоулка в мо„м мозгу, дверь в
  который я не умел, очевидно, запереть как следует.
   Пока мы прощались с дамами и усаживались в коляску, старик давал кучеру
  указания, куда нас отвезти, какого управляющего вызвать, чтобы нас отлично
  устроили в номере с видом на море, и последнее, что я услышал, было
  приказание Ибрагиму оставаться весь день в нашем распоряжении, свозить нас в
  Балаклаву и только назавтра, выполнив ещ„ какие-то поручения, выехать в
  Гурзуф.
   Я посмотрел на Лизу. Она не сводила глаз с И. Она так смотрела на него,
  точно он был сказочный принц, а она Золушка. Я перев„л глаза на И. и снова
  подумал, что он красив, как Бог, но Бог суровый.
   Т„тка вс„ это время стояла, опустив глаза, и казалась ещ„ бледнее в ярких
  лучах солнца.
   Мне было е„ сердечно жаль; мне казалось, что я, одинокий и бездомный,
  могу более других понять е„ скорбь и неуверенность в надвигающейся полосе е„
  новой самостоятельной жизни. Прощаясь с нею, я крепко пожал и нагнулся
  поцеловать