шей служило помещение третьего класса,
  где каюты тянулись от носа до кормы.
   В четв„ртом классе кают не было вовсе. Пассажиры - сплошь бедняки,
  большей частью семьи сезонных рабочих или бродячие музыканты, жалкие
  балаганные фокусники и петрушки. В отдельном углу расположился целый
  цыганский табор. Со всех сторон слышались самые разнохарактерные наречия и
  возгласы. Тут были и торговцы, ехавшие со своим товаром и желавшие,
  очевидно, быть ближе к трюму; тут были и конюхи, сопровождавшие лошадей, -
  словом, глаза разбегались, - и я снова таращил их, позабыв обо вс„м на
  свете.
   - Не отставайте от меня, - услышал я повелительный голос капитана и в ту
  же минуту почувствовал, что И. взял меня под руку, шепнув, чтобы я запоминал
  расположение парохода, а не увлекался картинностью этого зрелища.
   Я вздохнул. Столько возможностей для наблюдений, - и надо идти мимо
  всего, памятуя только о буре, которая то ли будет, то ли нет: и я продолжал
  думать, что вряд ли она случится: солнце сияло, мы вс„ ещ„ шли по глади, и
  волну гнал только наш пароход-великан.
   Мы внезапно остановились. В самом неудобном месте, в носу парохода, между
  бочками и ящиками, на ветру, сидела молодая, до крайности измученная
  женщина, держа на коленях реб„нка лет двух, прелестного живого мальчугана,
  беленького, как его мать. Рядом лежала девочка лет пяти, похоже, больная.
  Положив головку, мертвенно бледную, на колени матери, она, очевидно, была в
  забытьи.
   - Почему вы выбрали такое неудобное место?