же вскоре вс„ устроилось.
   Вместе с командой мы отправились будить мужчин. Здесь дело пошло лучше:
  мужчины мгновенно осознали опасность и быстро перебрались туда, куда им было
  указано.
   Но вот снова заплакали дети; пришлось повторно давать лекарство, прич„м
  вначале И. пристально вглядывался в детские лица, прислушивался к дыханию, -
  и давал новую порцию только в случае острой необходимости. Подле некоторых
  стариков-рабочих И. задерживался подолгу и совал им, уже дремавшим, какие-то
  конфеты в рот.
   Мы собирались остаться на дежурство в гостиных второго класса, но
  посланец от капитана просил пас поспешить к. умирающей девушке.
   Мы оставили турок внизу и поднялись в первый класс. Со всех сторон
  неслись вопли, бегали горничные и лакеи, и, пожалуй, картина человеческих
  страданий была здесь много отвратительнее, так как требовательность, злость
  и эгоизм выливались в ругательства и дурное обращение с судовой прислугой,
  уже сбившейся с ног.
   Нас привели в каюту, где мать с растрепанными длинными волосами стояла на
  коленях у изголовья дочери, находившейся в глубоком обмороке. Она уже ничего
  не соображала, рыдая и выкрикивая какие-то итальянские слова, она рвала на
  себе волосы и ломала руки. И. с помощью матроса уложил е„ на диван и велел
  мне дать ей пять капель, указав нужный пузыр„к. А сам наклонился над
  девушкой, которую судовой врач не мог привести в чувство уже более часа.
   Как только я дал матери лекарство, она мгновенно заснула, и я подош„л к
  И.
   - Случай тяж„лый, Левушка,