что я просто не
  могу не хохотать, - ответил я со смехом.
   Мы подошли к корме, и мой смех сразу оборвался и замер на губах.
   Море точно разрезали ножом на две неравные части. Сравнительно небольшое
  пространство, по которому мы двигались, было ч„рным, в белой пене, но не
  страшным. Но за этой ч„рной полосой начинались высочайшие водяные горы;
  стены зел„ной воды с белым верхом налетали друг на друга, точно великаны в
  схватке; постояв мгновение в смертном объятии, они валились в пропасть,
  откуда на смену им вздымались новые водяные горы-чудища.
   - Неужели мы выбрались из этого ада? - спросил я. - Неужели смогли выйти
  живыми?
   Мне страстно хотелось спросить, думал ли И. о Флорентийце в самую
  страшную минуту нынешней ночи; но мне было стыдно признаться в своей
  детскости, в игре фантазии, принявшей мысленный образ друга, несколько раз
  спасавшего мне жизнь за это короткое время, за истинное виденье. Я взывал и
  сейчас всем сердцем к нему и думал о н„м больше, чем о брате и даже о самом
  себе.
   И. стоял молча. На его лице было такое безмятежное спокойствие, такая
  глубокая чистота и радость светились в н„м, что я невольно спросил, о ч„м он
  думает.
   - Я благословляю жизнь, мой мальчик, даровавшую нам сегодня возможность
  дышать, любить, творить и служить людям со всем напряжением сил, всей
  высотой чести. Благослови и ты свой новый день. Осознай глубоко, что ночью
  мы могли погибнуть, если бы нас не спасли милосердие жизни и
  самоотверженность людей. Вдумайся