Не знаю наверняка, долго ли я так просидел. Мне чудилось, что снова
  разыгралась буря, что меня швыряет в разные стороны, что я вижу чудесное
  лицо склонившегося надо мной дивного друга Флорентийца...
   Я проснулся, ощущая себя сильным и здоровым, и первое, что я увидел, было
  печальное и бледное лицо старшего турка, сидевшего подле меня.
   - Что-нибудь случилось? - спросил я, совершенно забыв все
  предшествовавшие обстоятельства.
   - Слава Аллаху! - воскликнул он. - Наконец-то вы очнулись, и я больше не
  чувствую себя убийцей.
   - Как убийцей? Что вы говорите? Почему я здесь? - вопрошал я. - Где И.?
  Что же вс„-таки случилось? - И я сделал попытку привстать.
   - Ради Аллаха, лежите спокойно и не разговаривайте, - сказал мне турок. -
  От моего несчастного удара у вас поднялся жар, появились бред, рвота, и вас
  перенесли сюда. Здесь же лежит и сын мой, у него началась гангрена. Три дня
  И. не отходил от вас обоих. Пару часов назад он объявил, что вы оба вне
  опасности, и оставил меня караулить вас. Не пытайтесь встать. Вы привязаны
  ремнями к койке, чтобы не двигаться. И. приказал, если вы просн„тесь в его
  отсутствие, ослабить ремни, но не позволять вам двигаться. Левушка, простите
  ли вы когда-нибудь мо„ ужасное поведение? Не в первый раз дохожу я до полной
  потери контроля над самим собой. И всякий раз причиной моего бешенства
  является любовь. Когда капитан хотел посадить меня в карцер за драку на
  пароходе и я пытался ему объяснить, что любовь к сыну свела меня с ума, он
  иронически