иалы и серебряные
  ложки, подавая их каждому гостю.
   Но не все гости накладывали жирный, дымящийся плов, в пиалы и ели его
  ложками. Большинство запускали руки прямо в общее блюдо и ели плов руками,
  что вызывало во мне чувство отвращения, близкое к тошноте. Хотелось убежать,
  хотя никогда прежде не виденная мною толпа представляла зрелище красок и
  нравов чрезвычайно интересное.
   На наш стол тоже подали блюдо плова, но я не прикасался к нему, помня
  наставление Али и ожидая специального кушанья. И действительно, от его стола
  отделилась высокая фигура поразившего меня красавца, и он подал мне
  серебряную пиалу с небольшой золотой ложкой.
   Очевидно, честь, оказанная мне, считалась по здешним обычаям очень
  высокой, потому что на мгновение в зале умолк говор и шум, и вслед за
  наставшей тишиной пронеслись удивл„нные восклицания.
   Гости, судя по жестам и мимике, спрашивали друг друга, кто я такой.
  Многие очень серь„зно поглядывали на меня, что-то говорили своим соседям, и
  те удовлетвор„нно кивали головой. Но в это мгновение внесли новые ароматные
  блюда, и всеобщее внимание отвлеклось от меня.
   Я невольно встал перед державшим мою чашу красавцем. Он улыбнулся мне,
  поставил пиалу на стол и поклонился по-восточному. От его улыбки, от добрых
  его глаз, от какой-то чистоты, которой веяло от него, меня наполнила такая
  радость, как будто я увидел старого, верного друга. Я отдал ему глубокий
  восточный поклон.
   Мои соседи по столу задавали мне какие-то вопросы, которых я не понял