зу, съем кусочек дыни. Обычай моей родной страны учит, что
  только в доме врага не едят, а я ваш преданный друг.
   - Вот как, - воскликнул я. - До сих пор я думал, что это обычай старой
  Италии. Теперь буду знать, что это и восточное поверье.
   - Я и есть итальянец, и родина моя Флоренция. Вы не думайте, что все
  итальянцы смуглые брюнеты. В Венеции женщины даже полагали неприличным иметь
  ч„рные волосы и красили их в золотистый цвет, что заставляло их немало
  трудиться, - говорил он, смеясь. - Но мои волосы не поддельные, мне не
  приходится волноваться.
   - Да, - сказал я, - вы так дивно сложены, что рост ваш поражает только
  тогда, когда видишь рядом с вами нормального человека, который сразу кажется
  малышом, - сказал я, подавая ему тарелку, нож и вилку для дыни. - Вы
  простите меня, что я так невежлив и не свожу с вас глаз. В глаза Али
  Мохаммеда я не в силах смотреть; они меня точно прожигают. Вы же не
  подавляете, но привлекаете к себе, словно магнит. Я хотел бы век быть подле
  вас и трудиться с вами в каком-то общем деле, - вырвалось у меня
  восторженно, по-детски.
   Он весело засмеялся, стал есть дыню своими прекрасными руками, попросив
  разрешения обойтись без ножа и вилки.
   Только сейчас я увидел, вернее сообразил, что мой гость одет не
  повосточному, как ночью, а в обычный европейский костюм песочного цвета из
  материи вроде чесучи. Должно быть, моя физиономия отразила мо„ изумление,
  так как он мне весело подмигнул и сказал тихо:
   - И вида никому