збили мои нервы, что я едва
  не вскрикнул от изумления и растерянности. Я всего ожидал. Но увидеть
  дервиша в кабинете Али, - этого мои нервы не вынесли; я почувствовал такое
  раздражение, что готов был броситься на него.
   Али молодой, взглянув на меня и поняв по моему расстроенному лицу, что я
  переживал, шепнул мне:
   - Не все, кто одет дервишем, - на самом деле дервиши. Это друг.
   Я постарался взять себя в руки, стал пристально разглядывать мнимого
  дервиша. И ещ„ раз устыдился своей невыдержанности, отсутствию такта и
  внимания. Если бы я начал с того, что посмотрел в лицо этого человека и
  сосредоточил бы сво„ внимание на н„м, а не на себе, мне не отчего было бы
  раздражаться. То был юноша не старше сидевшего рядом со мною Али Махмуда.
   Т„мные глаза, мягко, как зв„зды, сверкавшие из-под нахлобученной шапки,
  прелестный нос, продолговатый овал лица и загорелые и огрубевшие, но
  прекрасной формы руки. Вся его фигура, несмотря на нищенский халат, дышала
  благородством. Большой ум читался на его лице, так и хотелось сбросить эту
  тяж„лую и противную шапку, чтобы увидеть лоб, должно быть лоб мыслителя.
   Дервиш говорил на непонятном мне языке; и, к стыду своему, я даже не мог
  определить, что это за язык. Я знал, что мне расскажут, о ч„м шла речь, и
  отдался наблюдениям. Флорентиец сидел спиной к окну напротив молодого
  дервиша, на которого прямо падал свет. Хотя окно было занавешено л„гкой
  тканью цвета слоновой кости, света было совершенно достаточно, чтобы ни
  малейшее