интересовали убогие вагоны; ища самого Али или кого-либо из близких ему, они
  не могли предположить, что искать следует в грязи и пыли третьего класса.
   Поезд вс„ ещ„ стоял, хотя время отправления уже истекло. Я обливался
  потом и не раз вытирал сво„ лицо большим п„стрым платком, данным мне
  дервишем, и именно тем жестом, которому он меня обучил. Хотя я и был
  совершенно уверен, что нас узнать невозможно, но не мог не заметить, что в
  глазах моего спутника мелькнуло внезапно какое-то беспокойство.
   Я выглянул на перрон и увидел, что к старику, н„сшему наш багаж и теперь
  стоявшему в дверях вокзала, подош„л мулла. Но как раз в эту минуту начальник
  станции махнул рукой, раздался оглушительный третий звонок, обер-кондуктор
  свистнул, ему ответил свисток паровоза и, наконец, мы двинулись.
   Не успели мы отъехать, как в наш вагон с противоположной стороны перрона
  впрыгнул, как кошка, молодой сарт. Он часто и трудно дышал, очевидно очень
  быстро бежал. Войдя в вагон, он не сел, а шлепнулся рядом с нами. Я подумал,
  что вот-вот он упад„т в обморок.
   Поглядев на него, Флорентиец покачал головой и обратился к двум старым
  сартам, сидевшим в глубине вагона. Речи его я не понял, но один из стариков
  встал и подал запыхавшемуся сарту воды в кувшине из тыквы. Тот выпил е„
  жадно, но вс„ не мог прийти в себя.
   Наконец он несколько поуспокоился и спросил Флорентийца, сидевшего с ним
  рядом и почти закрывавшего собою мою небольшую фигуру, не заметил ли он
  кого-либо, кто садился в поезд на этой станции.