опустив глаза долу,
  прикладывал руку к груди и несколько раз кивал головой, не глядя на тех, от
  кого получал подаяние. Кое-кто, услыхав, что я святой жизни и хорошо
  привечен Богом, давал мне даже деньги.
   Так ехали мы до самого вечера, и снова сразу настала ночь. В вагоне вс„
  утихло. Флорентиец подложил мне под голову мой узел, оказавшийся мягким,
  заставил лечь, а сам сел у моих ног.
   Не знаю, долго ли я спал, но проснулся я от того, что кто-то сильно меня
  тряс. Я никак не мог проснуться, хотя сознавал, что меня будят. Наконец,
  чьи-то сильные руки поставили меня на пол, и я вдохнул струю нашатыря. Я
  чихнул и окончательно проснулся. Флорентиец стоял рядом со мною, оба
  сундучка наши были связаны и перекинуты через его плечо, один узел он держал
  под мышкой, тот, на котором я спал, он взял в руку, другой показал на дверь
  и подтолкнул меня к ней.
   В вагоне было почти совсем темно. Кое-где свечи в фонарях уже догорали,
  да и висели фонари очень редко и высоко.
   Спросонья я плохо соображал, но двинулся к двери. Мне представилось, что
  мы будем прыгать, как сарт, с поезда, который, кстати сказать, мчался опять
  на всех парах; и я приходил в ужас от своего мешковатого платья, длинного,
  неудобного, стеснявшего мои движения. Ни с чем логически не связанная, вдруг
  мелькнула мысль, что и шапку-то мне приклеили к голове, чтобы она не
  свалилась во время прыжка.
   Мы бесшумно вышли на площадку вагона, и я взялся за наружную дверь, чтобы
  е„ открыть. - Рано ещ„, - сказал мне тихо, в самое