жешь, проклятая! - воскликнул раб. - Клянусь доблестью черных (а
  не думай, что наше мужество подобно мужеству белых), если ты еще раз за-
  сидишься дома до такого времени, я с того дня перестану дружить с тобой
  и не накрою твоего тела своим телом. О проклятая, ты играешь с нами шут-
  ки себе в удовольствие, о вонючая, о сука, о подлейшая из белых?"
   И когда я услышал его слова (а я смотрел и видел и слышал, что у них
  происходит), мир покрылся передо мною мраком, и я сам не знал, где я на-
  хожусь. А дочь моего дяди стояла и плакала над рабом и унижалась перед
  ним, говоря ему: "О любимый, о плод моего сердца, если ты на меня разг-
  неваешься, кто пожалеет меня? Если ты меня прогонишь, кто приютит меня,
  о любимый, о свет моего глаза?" И она плакала и умоляла раба, пока он не
  простил ее, и тогда она обрадовалась и встала и сняла с себя платье и
  рубаху и сказала: "О господин мой, нет ли у тебя чего-нибудь, что твоя
  служанка могла бы поесть?" И раб отвечал: "Открой чашку, в ней вареные
  мышиные кости, - съешь их; а в том горшке ты найдешь остатки пива, - вы-
  пей его". И она поднялась и попила и поела и вымыла руки и рот, а потом
  подошла и легла с рабом на тростниковые обрезки и, обнажившись, забра-
  лась к нему под тряпки и лохмотья. И когда я увидел, что делает дочь мо-
  его дяди, я перестал сознавать себя и, спустившись с крыши хижины, вошел
  и взял меч, который принесла с собой дочь моего дяди, и обнажил его, на-
  мереваясь убить их обоих. Я ударил сначала раба