аю! Если ты будешь мне проти-
  виться, я убью себя", - сказала она; и я смолчал и оставил ее в таком
  положении. И она провела в печали, плаче и причитаниях еще год, а на
  третий год я однажды вошел к ней, разгневанный чем-то, что со мной прои-
  зошло (а это мучение уже так затянулось!), и нашел дочь моего дяди у мо-
  гилы под куполом, и она говорила: "О господин мой, почему ты мне не от-
  вечаешь? - А потом она произнесла:
   Могила, исчезла ли в тебе красота его?
   Ужели твой свет погас - сияющий лик его?
   Могила, не свод ведь ты небес
   Так как же слились в тебе
   И не гладь земли,
   месяц и солнце вдруг?
   И, услышав ее слова и стихи, я стал еще более гневен, чем прежде, и
  воскликнул: "Ах, доколе продлится эта печаль! - и произнес:
   Могила, исчезла ли в тебе чернота его?
   Ужели твой свет погас - чернеющий лик его?
   Могила, не пруд ведь ты стоячий и не котел,
   Так как же слились в тебе и сажа и тина вдруг?"
   И когда дочь моего дяди услышала эти слова, она вскочила на ноги и
  сказала: "Горе тебе, собака! Это ты сделал со мной такое дело и ранил
  возлюбленного моего сердца и причинил боль мне и его юности. Вот уже три
  года, как он ни мертв ни жив!" - "О грязнейшая из шлюх и сквернейшая из
  развратниц, любовниц подкупленных рабов, да, это сделал я!" - отвечал я,
  и, взяв меч в руку, я обнажил его и направил на мою жену, чтобы убить
  ее. Но она, услышав мои слова и увидав, что я решил ее убить, засмеялась
  и крикнула: "Прочь, собака!