лужившую конторой. Он смахнул на пол все, что было на
  письменном столе, и, передав Уолкрофту фонарь, застелил стол куском
  полиэтилена, достал из саквояжа набор хирургических инструментов в
  стерильной упаковке, пузырьки и баночки, большой рулон ваты. Уолкрофт
  должен был светить, и как можно точнее.
   - А если начнете тошнить, то постарайтесь это сделать не на меня, -
  деловито посоветовал Ландстром.
   Ландстром натер руки антисептиком, надел вынутый из саквояжа зеленый
  хирургический халат и маску, натянул резиновые перчатки и переложил
  инструменты поудобнее. Вместе с Уолкрофтом они вынули из машины труп
  девушки и уложили на столе. Ловким движением ножниц врач распорол платье.
  Острый приступ тошноты бросил Уолкрофта в туалет.
   Он вернулся в комнату, когда Ландстром ставил металлические скрепки на
  сделанные разрезы. Неожиданный возглас врача заставил Уолкрофта подойти к
  столу.
   - Ничего не понимаю! Этого просто не может быть! Ничего не могу понять,
  - твердил врач, недоуменно таращась на раскрытую грудную клетку трупа.
   Уолкрофт подошел к столу и взглянул на то, что Ландстром трогал
  пинцетом. Легкое, которое еще пятнадцать минут тому назад было упругим и
  розовым, вдруг почернело и превратилось в жидкий кисель.
   Ландстром повернул побледневшее лицо к Уолкрофту:
   - Может, я уже сошел с ума и ничего не понимаю в медицине, но оно уже
  начало разлагаться!
  
  
   В девять часов утра по Восточному стандартному