мне было на донышке. Но мент этот довел меня до белого
  каления.
   - Дайте мне бумагу, - сказал я, - напишу чистосердечное.
   Яниев протянул мне лист бумаги и ручку. Я быстро, стараясь, как мог, стал
  рисовать волыну. Рисунок был уже готов.
   - Ты чего рисуешь, падла! Я открыл рот, чтобы произнести заклинание, - и
  тут страшный удар по губам бросил меня наземь. Я только хрипел.
   - Говори!
   Ах суки поганые! Если бы я мог произнести хоть слово! Я бы вам такое
  сказал, что вы бы задницами стекла повыбивали! Я бы вас вместо подвесок на
  люстрах развесил! Я бы полковника в кошку превратил, а тебя, майор, - в
  мышь!
   - Да ты ж ему челюсть свернул! -сказал Осокин.
   - Ничего, я все правильно сделал, - усмехнулся Яниев. И поднял мой
  листок.
   - Ты посмотри, чего он нарисовал! Он бы нас этой штукой перестрелял!
   - Нарисованной?
   - Вот-вот, нарисованной. Он из нарисованного "ствола" еще три месяца
  назад Леньку Хромого завалил. Да?
   Я сидел, придерживая скованными руками вывихнутую челюсть.
   - Кивай, сучий потрох, а то отбивную сделаю!
   - Слушай, его к врачу надо.
   - Он у меня к врачу не поедет! Он у меня тут слова не произнесет! Он как
  только слово произнесет, так мы все сразу в тараканов превратимся! Ты
  думаешь, он бандит? Он колдун!
   Челюсть мне, впрочем, вправили через три часа;тут же залепили рот липкой
  лентой, затянули сзади браслеты так, что я пальцем пошевелить не мог, и
  отвели