и
  отвели в камеру.
   Меня отдали собровцам Головиченко, и те как следует избили меня
  напоследок, срывая на мне злость за все издевательства. Я лежал ничком и
  даже повернуться не мог от страшной боли; кажется, они отбили мне почки и
  почти наверняка сломали ребро.
   Положение мое было отчаянное. Я никогда в жизни не подозревал, что за
  последние три месяца я настолько завишу от языка. Маг, понимаете, это не
  сумасшедший или там поэт, который все свои чудесные картинки видит внутри
  себя; маг должен говорить. Я знал сотни заклинаний, чтобы выбраться из этого
  поганого места; я мог провалиться под небо или под землю, обернуться
  муравьем или здешним охранником, я мог велеть замкам в камере провернуться
  без всяких ключей или решеткам - превратиться в полиэтилен. Но для всего
  этого мне нужно было свободно болтать языком.
   В следующую секунду над полом задрожала туманная колонна, и из нее возник
  - Асмодей! Он был в одной из излюбленных им теперь женских личин: какой-то
  черноволосой и чернобровой дивой с ногами, растущими прямо от шеи. На нем
  было вечернее платье с высоким воротом. Впрочем, я его сразу, поганца,
  узнал: кто же еще просочится сюда сквозь камень?
   - Асмодей, родненький, - взмолился я глазами, - вытащи меня отсюда.
   - Хочешь отлеплю пластырь? Осведомился Асмодей. Я кивнул.
   - Ведь ты без языка колдовать не можешь, - уточнил Асмодей.
   Я энергично закивал: мол, сам знаю, что