не могу.
   - Зато писать можешь, - сказал Асмодей, - на, подпиши.
   И развернул передо мной бумажку. Бумажка гласила: "Настоящим
  нижеподписавшийся Шариф Ходжаев отдает душу дьяволу в обмен на услуги любого
  рода, которые ему будет угодно требовать, в течение семи лет, считая со дня
  подписания настоящего соглашения".
   Это был уже не протокол о намерениях. Это был мой посмертный приговор.
  Или я дурак, чтобы этому Асмодею продавать вечность за семь лет?
   Я изловчился лягнуть проклятого беса. Теперь-то я был уверен, что бомбу в
  самолет пристроил никакой не Князь, а этот поганец собственной персоной.
  Научил я его техническим достижениям на свою голову.
   * * *
   Под вечер дверь камеры, в которой я сидел, отворилась, двое собровцев
  повели меня к Яниеву.
   Полковник сидел в кабинетике один. Меня привязали к стулу. Яниев
  разомкнул браслеты, проверил, хорошо ли залеплен мой рот, и положил передо
  мной чистый лист бумаги и ручку.
   - Только без фокусов, - строго сказал полковник. - Попробуешь отодрать
  ленту - яйца отрежу.
   Я сидел на стуле, оплывая от боли. Мне было плохо. Мне было хуже, чем
  живому цыпленку в кипящем супе. Хуже, чем медной монетке в растворе царской
  водки. Хуже, чем сахарной свекле в раструбе свеклоуборочного комбайна.
   Сахарная свекла едва расслышала Яниева. Но расслышала. Я кивнул.
   - Как ты научился колдовать?
   Мне снился сон. Я был масляным пятном. Яниев был