джентльменов, тяжело, с паузами на каждом повороте
  поднимавшихся по ней. Но к Голду и Кэрману это не относилось. В окошечко она
  видела, как быстро взбежали они по лестнице, минута - и они скрылись из
  глаз, словно в жизни своей не знали, что такое лифт. "Вот что делает бег
  трусцой, - подумала она, возвращаясь к своему вязанию, за которое получала
  четыре фунта в час. - Ведь, кажется, все они в Нью-Йорке сейчас помешаны на
  этом. Бегают по Центральному парку, стараются, а там полно собак, и за
  каждым кустом извращенец!"
   - Мы - Голд и Кэрман, сэр, - еще раз повторил Курц, когда Нед Квили
  радушно распахнул перед ними дверь. - Я Голд, - И его могучая правая рука
  ухватила руку бедняги Неда прежде, чем тот успел протянуть ее визитеру. -
  Мистер Квили... сэр... Нед... знакомство с вами для нас большая честь. О вас
  так замечательно отзываются в наших кругах.
   - А я Кэрман, сэр, - доверительно и в то же время безукоризненно
  почтительно ввернул Литвак, наклонившись к хозяину из-за плеча Курца.
  Рукопожатие ему было не положено по чину, за него тряс руки Курц.
   - Но боже, дорогой мой, - с прелестной старомодной учтивостью
  запротестовал Нед, - напротив, это вовсе не для вас, а для меня честь!
   Он подвел их к узкому с поднимающейся рамой окну, достопамятному еще со
  времен Квили-старшего, - здесь по традиции полагалось восседать за рюмкой
  любимого отцовского хереса, наблюдая сверху круговерть рынка Сохо и совершая
  сделки во имя процветания