проторили террористам путь, облегчив им
  проведение операции. Успех же ее, как это ни прискорбно, предрешило
  добродушие самого атташе.
   В шесть часов вечера того же воскресенья, то есть через два часа после
  отбытия Эльке, когда атташе по связи с профсоюзами был занят богословскими
  дебатами с гостем этого дома, а его супруга меланхолично возделывала почву
  Германии, в переднюю дверь позвонили. Как всегда, атташе, прежде чем
  открыть, поглядел в глазок. Как всегда, в руках у него при этом находился
  револьвер, сохранившийся еще со времен службы в армии (хотя, строго говоря,
  здешние правила запрещали ему пользоваться огнестрельным оружием), но в
  глазок он увидел лишь девушку - светловолосую, двадцати одного - двадцати
  двух лет, довольно худенькую и в высшей степени привлекательную. Девушка
  стояла на крыльце возле потертого серого чемодана с прикрепленными к ручке
  ярлыками скандинавской авиакомпании, Неподалеку находилось привезшее ее
  такси - или это был частный лимузин? - и до атташе доносилось урчание
  невыключенного мотора. Это он помнил точно. Девушка, судя по его описанию,
  была действительно очень хорошенькая - хрупкая и в то же время спортивная,
  на носу и на щеках вокруг носа Sommersprossen - веснушки. Вместо надоевшей
  джинсовой униформы на ней было скромное синее платье с высоким воротом, на
  плечах шелковая косынка - белая или кремовая, подчеркивавшая золотистый
  оттенок волос. Наряд этот, как атташе с готовностью признал,