родится!
   - Но не в смысле политики. Тут ей не переродиться, - заметил Литвак тихо,
  но язвительно.
   С благотворной помощью кларета Нед еще несколько минут развивал эту
  рискованную тему. Его охватила какая-то эйфория. В голове звучали слова, он
  повторял их вслух, чувствуя себя опять молодым и совершенно безответственным
  в своих поступках. Он рассуждал об актерах как таковых, о том, как
  преследует их "страх перед мнимостями". О том, как на сцене выплескивают они
  подлинные человеческие чувства и страдания, превращаясь за кулисами в пустые
  сосуды, жаждущие, чтобы их наполнили. Он говорил об их застенчивости,
  приниженности и ранимости, об их привычке прикрывать свои слабости грубостью
  и обращением к крайним идеям, заимствованным из мира взрослых. Говорил об их
  нарциссизме, о том, что двадцать четыре часа в сутки они ощущают себя на
  сцене, даже когда рожают, любят или лежат под ножом хирурга. Потом он иссяк,
  в последнее время с ним это случалось нередко. Он потерял нить, выдохся.
  Официант по винам подкатил к ним тележку. Под холодно-трезвым взглядом
  хозяев Квили очертя голову выбрал марочное шампанское и позволил официанту
  налить себе большой фужер. Тем временем Литвак, хорошенько отдохнув, созрел
  для новой вылазки. Пошарив костлявыми пальцами во внутреннем кармане
  пиджака, он извлек оттуда блокнот, в обложке под крокодиловую кожу, с
  тиснением и медными скобками.
   - Давайте разберем все по порядку, - мягко предложил он, обращаясь скорее
  к