- А могла она исповедоваться еще кому-нибудь? Вроде этого своего
  дружка-анархиста?
   - О нет, уж ему-то в последнюю очередь!
   - Нед, есть кто-нибудь, кроме вас, - подумайте только хорошенько, не
  спешите, - кто-нибудь: подруга, друг, может быть, старший друг или друг
  дома, кому Чарли могла бы поведать о переменах в своих воззрениях? О том,
  что отходит от радикализма.
   - Да нет, не знаю такого. Никто не приходит в голову. Она ведь по-своему
  скрытная. Хотя с виду и не скажешь.
   И тут произошла вещь крайне странная. Нед подробно рассказал о ней потом
  Марджори. Неловко чувствуя себя под огнем их, по мнению Неда, нарочито
  проницательных взглядов, он не отрывал глаз от фужера с шампанским. Вертя
  его в руках, заглядывал в него, так и эдак взбалтывая пену, он инстинктивно
  почувствовал, что Курц закончил свою часть допроса, и, вскинув на него
  глаза, перехватил выражение явного облегчения на его лице и успокаивающий
  жест, какой он сделал Литваку, словно рад был, что Чарли все-таки не
  переменила своих убеждений. А если и переменила, никому из тех, кому бы
  стоило об этом поведать, не поведала. Он поглядел на Курца еще раз.
  Выражение исчезло. Но потом даже Марджори не смогла его убедить, что это ему
  померещилось.
   Литвак, словно помощник знаменитого адвоката, выполняющий поручение
  патрона, бегло закруглял допрос:
   - Не храните ли вы у себя в агентстве, мистер Квили, дела ваших клиентов?
  Досье на каждого, а?
   - У миссис