могущественным европейским опекунам.
   - В таком случае почему бы вам не взглянуть на эту карту опять и не
  поинтересоваться, чего же хочет Израиль, - благодушно предложил Курц и
  замолчал - пауза эта была как воспоминание обо всех дорогих и любимых, кто
  не был в этот вечер с ними рядом.
   И чем дольше длилась пауза, тем она становилась удивительнее, потому что
  присоединилась к ней и Чарли, Чарли, которая еще минуту назад
  богохульствовала, посылая проклятия всему и всем, вдруг замолчала, иссякнув.
  И прервала молчание не Чарли, прервал его Курц, выступив с чем-то вроде
  заявления для прессы.
   - Чарли, мы здесь не собираемся опровергать ваши политические взгляды. Вы
  пока что плохо знаете меня и можете мне не поверить - в самом деле, почему
  вы должны верить мне? - но ваши взгляды нам нравятся. Целиком и полностью.
  При всей их парадоксальности и утопичности. Мы уважаем их, ценим, нам и в
  голову не приходит высмеивать их; я искренне надеюсь, что мы обратимся к ним
  и как следует все обсудим - откровенно и плодотворно. Мы обратимся к вашему
  врожденному человеколюбию. К вашему доброму сердцу. К вашему чувству
  справедливости. Мы не станем задавать вам вопросов, способных возмутить
  нравственное чувство, которое в вас так сильно и безошибочно. Все, что есть
  в ваших взглядах полемического, спорного, как вы сами говорите, мы пока
  отставим. Ми обратимся к вашим подлинным убеждениям, - как бы путанны, как
  бы сумбурны они ни были - мы их уважаем.