менно спрашивала
  она себя. бросая ему эти яростные вопросы. - Кто первый начал - он или я?"
  Неважно. Он уже отмеривал свой ответ.
   - Только тех, Чарли, кто окончательно потерял человеческий облик, -
  твердо ответил Курц. - Они должны умереть.
   - А евреи среди них есть? - Она все-таки упрямо пыталась сопротивляться.
   - Есть и евреи. И израильтяне. Но к присутствующим это не относится, и,
  по счастью, не о смерти нам сегодня следует думать.
   Он имел право так говорить. Его ответы были по-школьному четкими. За
  этими ответами стояло многое, и все, находившиеся в комнате, включая Чарли,
  знали, что это так: знали, что человек этот рассуждает лишь о том, что
  испытал сам. Когда он вел допрос, чувствовалось, что и сам он не раз
  подвергался подобным допросам. Когда отдавал приказания, видно было, что он
  умеет не только приказывать, но и повиноваться приказам. Если говорил о
  смерти, то лишь потому, что не раз смотрел ей в глаза и в любую минуту готов
  был встретиться с ней опять лицом к лицу. А если предупреждал об опасности,
  как сейчас, то только потому, что знал, что такое опасность, не понаслышке.
   - Представление наше не шутка, Чарли, - строго сказал он. - Там все не
  понарошку. Когда на сцене гаснет свет, то и на улице темно. Когда актеры
  смеются, это значит, они и вправду рады. А когда плачут, значит, у них на
  самом деле сердце разрывается от горя. Когда их ранят, - а раненые среди них
  будут, Чарли, - они не смогут, едва упадет занавес, вскочить и