над отцом, приговор и заключение. Правда,
  изредка голос изменял ей, а взгляд сосредоточивался на руках, которые так
  красиво и выразительно жестикулировали, освещенные ярким светом лампы, но на
  ум приходила какая-нибудь лихая, полная самоиронии фраза, и настроение
  менялось.
   - Все было бы в порядке, будь мы рабочей семьей, - сказала она между
  прочим, улыбнувшись мудро и горестно. - Вас увольняют, вы переходите на
  пособие, капиталистический мир ополчился на вас, такова жизнь, все верно и
  естественно. Но наша семья не имела отношения к рабочему классу. Мы - это
  были мы. Из числа победителей. И вдруг ни с того ни с сего мы пополнили
  собой ряды побежденных.
   - Тяжело, - серьезно сказал Курц, покачав своей большой головой.
   Вернувшись назад, он уточнил основные факты: когда и где состоялось
  судебное разбирательство, Чарли, и имена юристов, если вы их помните. Она не
  помнила, но все, что сохранилось в памяти, сообщила. Литвак усердно
  записывал ее ответы, предоставив Курцу полную возможность лишь внимательно и
  благожелательно слушать. Смех теперь совершенно прекратился. Словно вырубили
  фонограмму, оставив звучать только их двоих - ее и Марти. Ни единого скрипа,
  покашливания, шарканья ног. Никогда еще, по мнению Чарли, ей не попадался
  такой внимательный и благодарный зрительный зал. "Они понимают, - думала
  она. - Знают, что такое скитальческая жизнь, когда все зависит только от
  тебя, а судьба подбрасывает тебе плохие карты". В какую-то