чины на театральных банкетах, Марти, представляете?
  Мужчины, чтобы разрядиться и чтобы зарядиться. Мужчины для эрудиции - ее
  учителя в политике, их предназначением было рассказывать ей в постели то,
  что ей было непонятно в книгах. Краткосрочные вожделения, рассыпавшиеся в
  прах под ее руками, как глиняные безделушки, и оставлявшие ее еще более
  одинокой, чем раньше. Недотепы, недотепы, ах, какие они недотепы, считай,
  все они, Марти. Но они дали мне свободу, понимаете? Я распоряжалась своим
  телом так, как этого хотелось мне! Пусть и не так, как надо! Режиссером была
  я!
   В то время как Курц глубокомысленно слушал, Литвак строчил не переставая.
  А она думала об Иосифе, сидевшем так, что ей его не было видно, воображала,
  как он оторвется от своих бумаг и, слыша ее признания, предназначавшиеся
  лишь ему одному, взглянет на нее, подперев указательным пальцем свою гладкую
  щеку. "Подбери меня, - мысленно молила она его, - дай мне то, что другие так
  и не смогли дать!"
   Когда она замолчала, последовавшая тишина заставила ее содрогнуться.
  Зачем она это сделала? В жизни своей не выступала в подобной роли, даже
  перед самой собой. Виновата, видно, бессонная ночь. Спать хочется. С нее
  довольно. Пускай дают ей эту роль или отсылают домой, или и то и другое
  вместе.
   Но Курц не сделал ни того, ни другого. Пока не сделал. А всего лишь
  объявил короткий перерыв и, взяв со стола часы на солдатском ремешке, надел
  их на руку. И поспешил из комнаты, прихватив