Ну, вот есть, например, история с дверями.
   - С дверями? - переспросил Литвак. - С какими дверями?
   - Расскажите нам, - предложил Курц.
   Большим и указательным пальцами Чарли тихонько пощипывала переносицу, что
  должно было обозначать печаль и легкую мигрень. Много раз рассказывала она
  эту историю, но никогда еще рассказ се не был столь красочен.
   - Мы считали, что он пробудет в тюрьме еще около месяца, он не звонил -
  как бы он мог звонить? В доме все было разворочено. Мы жили на
  вспомоществование. И вдруг он появляется. Похудевший, помолодевший.
  Стриженный. "Привет, Чэс, меня выпустили". Обнимает меня. Плачет. А мама
  сидит наверху и боится спуститься вниз. Он совершенно не изменился.
  Единственное - это двери. Он не мог открыть дверь, подходил к двери и
  замирал. Стоит по стойке "смирно", голову свесит и ждет, когда тюремщик
  подойдет и отомкнет замок.
   - А тюремщик - это она, - тихо подал голос сидевший рядышком Литвак. -
  Его родная дочь. Вот это да!
   - В первый раз я сама не поверила. Не поверила собственным глазам. Кричу:
  "Да открой же ты эту проклятую дверь!", а у него руки не слушаются!
   Литвак строчил как одержимый, но Курц бы настроен менее восторженно. Он
  опять погрузился в бумаги, и лицо его выражало серьезные сомнения.
   Чарли не выдержала. Резко повернувшись на стуле, она обратилась к Иосифу,
  в словах ее была скрытая мольба о пощаде, просьба отпустить ее, снять с
  крючка.
   - Ну, как допрос, все в порядке?