осала на них. Они ей надоели. Надоело чувствовать себя
  завербованной. Служа верой и правдой этому союзу, основанному на силе
  оружия, надоело ходить из комнаты в комнату с завязанными глазами и не
  понимать, что делают с твоими руками ловкие руки и что шепчут тебе в ухо
  хитрые голоса. Жертва готовилась к бою.
   - Чарли, дорогая, все эти строгости для протокола, - уверял ее Курц. -
  Когда все будет зафиксировано, мы, так и быть, разрешим вам опустить кое над
  чем завесу молчания.
   Но пока что он настоял на утомительной процедуре перечисления
  тьмы-тьмущей всевозможного народа, каких-то сидячих и лежачих забастовок,
  маршей протеста и революционных субботних манифестаций, причем всякий раз он
  просил ее рассказать и о том, что ее побудило участвовать в той или иной
  акции.
   - Ради бога, не пытайтесь вы оценивать нас! - наконец не выдержала она. -
  Поступки наши нелогичны, мы необученны и неорганизованны.
   - Кто это "мы", милочка?
   - И никакие мы не милочки! Просто люди. Взрослые люди, ясно? И хватит
  надо мной издеваться!
   - Чарли, ну разве мы издеваемся? О чем вы говорите!
   - К чертям собачьим!
   Ох, как же она ненавидела себя в подобном состоянии! Ненавидела свою
  грубость - грубость от безысходности. Словно бьешься в запертую дверь,
  бессмысленно барабанишь слабыми девчоночьими кулачками, оголтело выкрикивая
  срывающимся голосом рискованные слова. И в то же время ей нравилась свежесть
  красок, которыми такая ярость вдруг зажигала