янии цитировав вам на память Че Гевару
  всю эту ночь, пропади она пропадом, достаточно поинтересоваться, хочу ли я,
  чтобы мир выжил. а мои дети...
   - Вы можете цитировать Че Гевару? - спросил Курц, весьма
  заинтересованный.
   - Да нет, конечно, на кой он мне сдался!
   Откуда-то сзади, казалось очень издалека, послышался голос Иосифа. Он
  уточнял ее ответ.
   - Могла бы, если б выучила. У нее превосходная память. - В голосе его
  звучали нотки гордости за свое творение. - Ей стоит раз услышать что-нибудь
  - и кончено, уже усвоила. Если постарается, может выучить все его работы за
  неделю.
   Почему он вдруг заговорил? Из желания сгладить? Предупредить? Загородить
  Чарли от неминуемой опасности, прикрыть собой? Но Чарли сейчас было не до
  этих тонкостей, а Курц и Литвак вполголоса совещались друг с другом, на этот
  раз на иврите.
   - Вы бы не могли в моем присутствии ограничиваться английским, вы, двое?
  - вскричала она.
   - Минутку, милочка, - беззлобно ответил Курц и опять перешел на иврит.
   Так же бесстрастно-тщательно, подобно хирургу ("Только для протокола,
  Чарли"), он обсудил с ней все, на чем держалось ее нестойкое мировоззрение.
  Чарли громила, собиралась с духом и громила вновь с отчаянной решимостью
  недоучки. Неизменно вежливый, редко возражавший ей Курц сверялся с ее делом,
  устраивал паузы для кратких совещаний с Литваком или для собственных
  таинственных надобностей и писал что-то в лежавшем перед ним отдельном
  блокноте. Яростно