о барахтаясь в поисках выхода, Чарли воображала себя опять
  студенткой, разыгрывающей этюды в театральной школе, вживающейся в роль,
  которая чем дальше, тем больше обнаруживала свою бессмысленность. Она делала
  жесты - нелепые, совершенно не соответствующие ее словам. Протестовала - что
  должно было означать свободу. Кричала - что должно было означать протест.
  Она слышала собственный голос, ни на что не похожий, чужой. Из постельных
  бесед с давно позабытым любовником она выхватывала строчку Руссо, а вот
  высказывание Маркузе, где она его подобрала? Бог весть! Она заметила, что
  Курц откинулся на спинку стула и, прикрыв глаза, кивает каким-то своим
  мыслям. Карандаш он положил - значит, кончено, по крайней мере с его
  стороны.
   - От всей души поздравляю вас, Чарли! - торжественно заявил Курц. - Вы
  говорили с беспримерной откровенностью и чистосердечием. Мы очень вам
  благодарны.
   - Несомненно, - пробормотал протоколист Литвак.
   - К вашим услугам, - ответила Чарли, думая, какая она, наверное, сейчас
  красная и уродливая.
   - Не возражаете, если я сформулирую вам вашу позицию? - спросил Курц.
   - Возражаю.
   - Почему же? - спросил Курц, не выказывая удивления.
   - Потому что мы придерживаемся альтернативных взглядов, вот почему. Мы не
  образуем никакой партии, никакой организации и ни в грош не ставим ваши
  хреновые формулировки.
   Как бы ей хотелось избавиться от них от всех или чтобы ей хоть легче было
  ругаться.
   Несмотря на ее возражения,