оманда словно впала в коллективную
  кому. Ее охватила летаргия. Израильтяне приезжали поздно и уезжали рано,
  проводя много времени в посольстве, где их, видимо, снабжали свежими
  инструкциями. Так проходили дни, и Алексис решил, что они чего-то ждут. На
  третий день к их команде присоединился широколицый мужчина постарше,
  представившийся Шульманом; его сопровождал какой-то заморыш чуть ли не вдвое
  моложе его. Алексис подумал, что они похожи на еврейских Цезаря и Кассия.
  
  ***
  
   Прибытие Шульмана и его помощника принесло облегчение совестливому
  Алексису, которого утомляла необходимость сдерживать раздражение оттого, что
  расследование застопорилось и надо было мириться с постоянным и утомительным
  присутствием силезца-полицейского, судя по всему, метившего не столько в его
  помощники, сколько в преемники. Первое, на что он обратил внимание: приезд
  Шульмана явно подогрел израильтян. До него им словно чего-то не хватало. Они
  были вежливы, не употребляли спиртного и терпеливо расставляли свои сети,
  постоянно сохраняя загадочную спайку восточного боевого отряда. Их
  самообладание у всех, кому это качество присуще не было, вызывало даже
  какое-то чувство неловкости, и когда, например, во время короткого перерыва
  на обед нудный силезец решил поиронизировать над кошерной пищей и,
  снисходительно одобрив красоты израильской природы, вдруг походя
  пренебрежительно отозвался об израильском вине, они восприняли его слова с
  благодушием,