которое, как почувствовал Алексис, дорого им стоило. И даже
  когда силезец, пустившись рассуждать о возрождении в Германии еврейской
  культуры, упомянул о евреях-нуворишах, хитро загнавших в угол франкфуртских
  и берлинских дельцов, они предпочли промолчать, хотя финансовые выкрутасы
  здешних евреев, не внявших зову родной земли, вызывали в них брезгливость не
  меньшую, чем толстокожесть колбасников-немцев. Но с приездом Шульмана все
  изменилось и прояснилось. Он и был тем лидером, которого они так ждали, этот
  Шульман из Иерусалима, о прибытии которого всего за несколько часов их
  оповестили телефонным звонком из Центра в Кельне, где тоже были озадачены
  его появлением.
   - Они шлют еще одного специалиста. Он доберется сам.
   - Специалиста в какой области? - осведомился Алексис, отличавшийся
  странной для немца неприязнью к профессионалам.
   Неизвестно. Но вот он перед ним, как показалось Алексису, на вид никакой
  не специалист, а крутолобый энергичный ветеран всех битв со времен Фермопил,
  возраста неопределенного - от сорока до девяноста, коренастый, крепкий, по
  внешности скорее славянин, чем еврей. широкогрудый, с решительной походкой
  борца, а рядом этот энтузиаст-помощник, о котором вообще никто не
  предупреждал. Может быть, он и не Кассий вовсе, а скорее студент из романов
  Достоевского - истощенный, обуреваемый демоническими страстями. Шульман
  улыбнулся, и морщины - глубокие рытвины, прочерченные водой, столетиями
  стекавшей по одному и тому