убедительно притворялась, которая предала отца и мать
  своих, ухватившись за опасную теорию, не посмев ее отвергнуть - а вообще-то
  если бы не эта теория, что тогда? Она слышала, как Курц по-английски
  приказал всем оставаться на месте. Видела, как Иосиф, отвернувшись, вытащил
  из кармана платок и промокнул кровь на разбитой губе с таким хладнокровием,
  словно рану ему нанес неразумный балованный ребенок.
   - Подонок! - вскрикнула она и опять ударила его, ударила по голове,
  неловко подвернувшаяся кисть руки тут же онемела. Она была одинока, измучена
  и хотела лишь одного: чтобы и он ударил ее.
   - Не стесняйтесь. Чарли, - спокойно посоветовал Курц. - Ведь вы читали
  Франца Фанона. Помните? Ярость - это очистительная сила, которая освобождает
  нас от комплекса неполноценности, делает бесстрашными, поднимает в
  собственных глазах.
   Ей оставалось только одно. Вобрав голову в плечи, она трагически сжала
  лицо ладонями, горько расплакалась и плакала до тех пор, пока, повинуясь
  кивку Курца, Рахиль не отделилась от балконной двери, подошла, обняла за
  плечи, - жест, которому Чарли сначала воспротивилась, но потом смирилась,
  приняла его.
   - Три минуты, не больше, - сказал Курц, когда Чарли с Рахилью направились
  к двери. - Пусть не переодевается, ничего с собой не делает, возвращайтесь
  сейчас же. Надо продолжать. Подождите-ка минутку, Чарли. Стойте. Подождите,
  я сказал!
   Чарли остановилась, но не обернулась. Она стояла неподвижно,
  демонстративно