аставить
  его закрыть рот? Может, они молятся, если вообще молятся? Или теперь настал
  черед заморыша, в таком случае понятно, почему не доносится ни звука: в
  компании немцев его голос был так же неприметен, как неприметно тело.
   Но самой замечательной чертой Шульмана, как показалось Алексису, была его
  целеустремленность. Таким, по крайней мере, представлялся он Алексису, и это
  было, в общем, похоже на истину. Истину эту прочитывал он в пристальных
  вопрошающих взглядах, какие бросали на Шульмана его подчиненные; не детали
  интересовали их, а самое главное: как идет дело, продвигает ли их тот или
  иной шаг к конечному результату. Тот же смысл виделся Алексису и в жесте,
  каким Шульман вздергивал рукав пиджака и. ухватив свое толстое левое
  запястье, выкручивал его, словно чужое, чтобы поглядеть на циферблат
  стареньких часов в металлическом корпусе. Значит, и Шульману тоже положен
  предел, думал Алексис, часовой механизм в бомбе тикает и для него, помощник
  носит ее в своем портфеле.
   Отношения между этими двумя людьми крайне занимали Алексиса и служили
  хорошим отвлечением от напряженной работы. Когда Шульман отправлялся на
  Дроссель-штрассе и разгуливал среди руин дома. где взорвалась бомба, или
  бушевал там, убеждая кого-то, поминутно поглядывая на часы с видом таким
  возмущенным, будто взорвали его собственный дом, заморыш-помощник маячил
  рядом, точно его совесть, и, упорно не поднимая прилипших к бокам тощих
  скелетоподобных рук, что-то