нашептывал шефу. А когда Шульман вызвал к
  себе для последней конфиденциальной беседы атташе но связи с профсоюзами и
  голоса их за стеной, поднявшись до крика, упали затем до доверительного
  исповедального шепота, именно заморыш вывел из кабинета сломленного
  свидетеля, после чего препоручил его заботам земляков в посольстве, укрепив
  тем самым Алексиса в мысли, которую он лелеял с самого начала, но которую
  Кельн напрочь запретит ему додумывать до конца.
   Все наталкивало его на эту мысль. Отстраненность жены, поглощенной лишь
  мечтаниями с Святой земле; неумеренное раскаяние атташе: нелепое, ни с чем
  не сообразное гостеприимство, оказанное им Катрин - уж не братом ли Эльке в
  ее отсутствие он хотел выглядеть? - странное утверждение, что он сам в
  комнату Эльке входил, а жена и порога бы не переступила. Алексису,
  находившемуся некогда в подобных обстоятельствах, да и сейчас еще в них
  пребывавшему, чьи нервы, издерганные от coзнания вины, чутко отзывались на
  всякое мимолетное сексуальное дуновение, эти приметы казались совершенно
  однозначными, и втайне ему польстило, что Шульман расценил их точно так же.
   О некоторых из предпринятых Шульманом шагов Алексис узнал, лишь когда
  израильская команда отбыла на родину. Так он открыл, случайно или почти
  случайно, что Шульман и его помощник, независимо от немецких коллег,
  отыскали Эльке и глубокой ночью убедили ее отложить отъезд в Швецию с тем,
  чтобы они втроем могли насладиться совершенно