вершенно доверительной и добровольной
  беседой, за которую ей очень хорошо заплатили. Следующий день они провели,
  интервьюируя ее в номере отеля, после чего - в разрез с их привычкой к
  экономии - радостно покатили с ней в аэропорт на такси. И все это, как
  догадывался Алексис, - чтобы выяснить, кто ее настоящие друзья и с кем
  проводила она время, когда дружок ее благополучно возвращался в казарму. И
  где покупала марихуану и другие наркотики, которые обнаружили они среди
  развалин, там, где находилась ее комната. Или же, вернее сказать, кто
  снабжал ее ими, и в чьей постели, разомлев и расслабившись, она любила
  рассказывать о себе и своих хозяевах. Алексис вывел все это, отчасти исходя
  из секретного доклада об Эльке, представленного ему к тому времени его
  собственными агентами: вопросы, которые он приписал Шульману, были теми, что
  задал бы и он, если б Бонн с криком "руки прочь!" не окоротил его.
   "Не надо грязи, - твердили они. - Пусть сначала все быльем порастет".
  Алексис, почувствовавший, что на карту теперь поставлена его карьера, понял
  намек и заткнулся, потому что с каждым днем положение силезца укреплялось,
  ухудшая тем самым его собственное.
   И все же он дорого бы дал за те ответы, которые Шульман в неистовой и
  безжалостной целеустремленности своей, то и дело поглядывая на допотопные
  часы, мог всеми правдами и не правдами выудить из девицы. Много времени
  спустя, когда это уже не имело практического значения, Алексис