ату, совмещавшую функции
  спальни и кабинета, он сразу выразил крайнюю степень недовольства:
   - Но свет! Поглядите только на это освещение. Да при таком освещении не
  подделать письма даже для подслеповатой старушки!
   Нервный, как и подобает истинному художнику, Леон моментально спасовал
  перед этим натиском, а практичная мисс Бах молниеносно поняла задачу: Швили
  требуется дневной свет - и не только для работы, но, ввиду длительного
  заключения, которому он подвергся, и для его душевного равновесия. Не теряя
  времени, она позвонила наверх, явились аргентинцы, пошвыряли под ее надзором
  мебель, как детские кубики, в результате чего стол Швили оказался в эркере
  гостиной с видом на зеленые деревья и небесный простор. Мисс Бах
  собственноручно повесила ему сетчатую занавеску, особо толстую, для
  уединенности, и приказала Леону удлинить провод его роскошной итальянской
  настольной лампы. Потом по кивку мисс Бах они оба оставили его, хотя Леон
  тайком из-за двери следил за ним.
   Полюбовавшись закатом, Швили вытащил свои драгоценные перья, чернила и
  прочие принадлежности и аккуратно разложил их по местам, словно наутро ему
  предстоял важный экзамен. Затем он снял запонки и медленно потер руки,
  согревая их, хотя в доме было достаточно тепло даже и для старого
  заключенного. После этого он снял шляпу и по очереди потянул каждый палец, с
  легким пощелкиванием разминая суставы. А потом стал ждать, как ждал всю свою
  сознательную жизнь.
  
  ***