е вреда, что они в точности и
  выполняли, как бы трудно им это ни давалось - в особенности капризному
  ребенку Одеду. С момента позорного пленения Януки темные глаза Одеда
  застилала ненависть. С каждым днем он бледнел и мрачнел, а на шестой день
  плечи его и вовсе согнулись от непосильного бремени выносить присутствие под
  их кровом целого и невредимого Януку.
   Наконец Янука вроде бы опять погрузился в беспамятство, и тогда
  ответственные за допрос решили, что пора начинать: воспроизводя звуки
  просыпающейся утренней улицы, защелкали выключателями ламп дневного света и,
  хотя на самом деле не пробило и полуночи, принесли ему завтрак, громко
  приказав охранникам развязать Януку, "чтобы он поел по-человечески, а не как
  собака". Затем они заботливо сняли с его головы мешок, потому что для
  первого знакомства неплохо было продемонстрировать ему добрые нееврейские
  лица, склонившиеся над ним с отеческой заботливостью.
   - Это все больше не понадобится, - негромко сказал один из них
  охранникам, в сердцах отшвыривая веревки и мешок. Символический жест!
   Охранники удалились - Одед при этом особенно хорошо разыграл неохоту, - и
  Янука согласился выпить кофе в присутствии своих новых друзей. А те знали,
  что пить ему хочется до смерти, потому что сами же и просили доктора перед
  его уходом вызвать у пленника жажду, - знали, что кофе, независимо от того,
  что туда подмешать, должно казаться ему райским напитком. Знали они и о том,
  что мысли Януки