что даже и теперь брат был совершенно вычеркнут из его
  жизнеописания. При всей симпатии к ним Янука все еще говорил с ними
  исключительно о вещах, как он думал, не имеющих отношения к делу, которому
  он посвятил жизнь.
   С неизбывным сочувствием внимали они как рассказам Януки о зверствах
  сионистов, так и воспоминаниям о футбольных матчах в Сидонском лагере и о
  победах его в качестве вратаря. "Расскажите о вашем лучшем матче, - просили
  они. - О самом трудном мяче, который вы взяли. О кубке, который вы
  завоевали, и о том, в чьем присутствии великий Абу Аммар вручал вам его".
  Янука шел им навстречу и смущенно, с запинками отвечал. Внизу работали
  магнитофоны, и мисс Бах вставляла в них все новые кассеты, делая паузы лишь
  затем, чтоб послать через пианиста Самуила очередное сообщение в Иерусалим
  вместе с сообщением его собрату Давиду в Афины. А Леон тем временем пребывал
  в своем особом раю: полузакрыв глаза и позабыв обо всем. он слушал
  исковерканный английский Януки, погружался в стихию его темпераментной речи,
  усваивал эту импульсивную манеру, особый стиль с неожиданными всплесками
  цветистости, слог и ритм речи, привычку чуть ли не в середине фразы вдруг
  перескакивать на другое. В соседней комнате Швили писал, бормоча себе под
  нос и фыркая. Иногда, как замечал Леон, Швили прерывал работу, впадая в
  отчаяние. Тогда он мерил шагами комнату, посылая на голову несчастного
  заключенного наверху все проклятия, какие могла