ни принесли Януке записку от Фатьмы -
  кратчайшее н лучшее из всего написанного Леоном: "По слухам, час близок.
  Умоляю, заклинаю тебя - крепись!" Они зажгли ему свет, чтобы он мог
  прочитать записку, затем опять погасили свет и не возвращались дольше
  обычного. В кромешной тьме они имитировали сдавленные крики, клацанье
  засовов дальних камер и звук, производимый безжизненным, закованным в
  кандалы телом, когда его волокут по каменному коридору. Затем они сыграли на
  волынке траурную мелодию палестинского военного оркестра: пусть пленник
  думает, что он уже умер. Во всяком случае, из камеры не доносилось ни звука.
  Они впустили к нему охранников, и те, сорвав с него рубашку, связали ему
  руки за спиной и заковали ноги в кандалы. И опять оставили его. Словно на
  веки вечные. И слышали, как он застонал: "О нет, нет!" - и опять, и опять.
   Они обрядили пианиста Самуила в белый халат, дали в руки ему стетоскоп и
  велели прослушать сердце у Януки, что Самуил и проделал с совершенным
  бесстрастием. Происходило это в темноте, но, возможно, мельтешение белого
  халата возле него Янука все же разглядел... После чего его опять оставили в
  одиночестве. С помощью инфракрасных лучей они наблюдали, как он мучился и
  дрожал, видели-как он, вдруг вознамерившись покончить с собой, принялся с
  силой биться головой о стену - единственное движение, которому не мешали
  кандалы. Но стена была обита толстым слоем специальной ваты, и - бейся не
  бейся - результата