осов, а именно: что физическое насилие противоречит
  духу и смыслу их профессии. Курц особенно жестко подчеркнул это, имея в виду
  главным образом Одеда. Недоговоренностей он тут не оставил. Если приходится
  применять насилие, а бывают случаи, когда ничего другого не остается,
  постарайтесь воздействовать не на тело, а на разум. Курц верил, что учиться
  молодежи никогда не поздно, а уроком может стать все, если глаза твои широко
  открыты.
   Это же он говорил и Гаврону, без особого, правда, успеха.
   Но даже проделав все это, Курц не захотел, а возможно, и не смог
  отдохнуть. К утру, когда дело Януки было исчерпано во всем, кроме
  окончательного решения его судьбы, Курц отправился в центр города подбодрить
  и утешить команду наблюдателей, весьма обескураженных исчезновением Януки.
  "Что с ним сталось? - восклицал старина Ленни. - Парня ожидало такое
  блестящее будущее, такой многообещающий во многих отношениях молодой
  человек!" Совершив и этот благодетельный поступок, Курц взял курс на север
  для невеселых переговоров с Алексисом, хотя широко известные заблуждения
  последнего и побудили Мишу Гаврона вывести его из игры. "Я скажу ему, что я
  американец!" - с широкой улыбкой пообещал неустрашимый Курц Литваку,
  вспомнив глупейшее распоряжение Гаврона, посланное им в Афины.
   Настроение его тем не менее можно было охарактеризовать как сдержанный
  оптимизм. "Мы продвигаемся, - сказал он Литваку, - а Миша задевает меня лишь
  тогда, когда я сижу на