справедливости, английского беспристрастия и
  честности этот человек правит моей страной? И почему он называет нас
  террористами.
   И тут, прежде чем она успела опомниться, у нее вырвался вопрос. Она не
  хотела бросать этим вызов. Вопрос возник сам собой, выплыл из хаоса, в
  который Иосиф погрузил ее.
   - А ты сам-то можешь?
   Он не ответил ей - но не потому, что хотел избежать этого вопроса. Вопрос
  он принял. Ей даже показалось, что он ожидал его. Он засмеялся, не слишком
  приятным смехом, потянулся к бокалу и поднял его.
   - Выпей за меня, - приказал он. - Давай сюда твой бокал. Историю делают
  победители. Ты что, забыла эту простую истину? Давай выпьем!
   Помешкав, она подняла бокал.
   - За крошечный храбрый Израиль! - сказал он. - За его поразительную
  жизнеспособность, подпитываемую американской помощью в семь миллионов
  долларов в день и всей мощью Пентагона, пляшущего под его дудку! - Не отпив,
  он опустил бокал. Она сделала то же самое. К ее облегчению, жест этот,
  казалось, на время прекращал мелодраму. - А ты, Чарли, ты слушаешь. С
  благоговением. Изумлением. Перед его романтической восторженностью, перед
  его красотой, его фанатическим энтузиазмом. Для него не существует препон. В
  нем нет западноевропейской сдержанности. Тебе это нравится? Или воображение
  отвергает раздражающую тебя чужеродную сущность?
   Взяв его за руку, она водила по его ладони кончиком пальца.
   - А его английский не лимитирует его во всем этом? - спросила она,