огда мне
  исполнилось восемь, я вступил в ашбал. Объясните, пожалуйста, что такое
  ашбал". - Помнишь. Чарли? Этот вопрос задала ты. Что я ответил тебе?
   - Детская милиция, - сказала она, по-прежнему уткнувшись в ладони. - Мне
  сейчас будет плохо, Осси. Прямо сейчас.
   - "Когда мне было десять, я лежал, скорчившись в непрочном убежище, в то
  время как сирийцы обстреливали ракетами наш лагерь. Когда мне было
  пятнадцать, .мои мать и сестра погибли под бомбами сионистов..." Продолжай
  ты, Чарли. Заверши мою биографию.
   Она опять завладела его рукой: на этот раз, схватив ее обеими руками, она
  легонько, словно с упреком, постукивала ею по столу.
   - "Если детей можно бомбить, то можно и посылать их в бой", - напомнил он
  ей. - А если эти дети захватывают твою землю? Что тогда? Продолжай!
   - Их следует убить, - невольно вырвалось у нее.
   - А если матери, вскармливая их, учат вторгаться в наши жилища и бомбить
  изгнанников?
   - Значит, эти матери находятся на передовой, как и отцы. Осси...
   - И что нам с ними делать?
   - Убивать и их. Но я не согласилась тогда с ним, и сейчас я не согласна.
   Он не обратил внимания на эти протесты, он был занят иными протестами,
  собственными, рожденными вечной любовью.
   - Слушай. Выступая с вдохновенной речью на семинаре, я сквозь прорези для
  глаз разглядываю твое лицо - взволнованное, увлеченное. Твои рыжие волосы.
  Энергичные черты революционерки. Не забавно ли, что во время первой нашей
  встречи на сцене находился я, а ты была