ным, а тело облачено в мешковатую гимнастерку
  цвета хаки и черно-белую куфию. Но он моложе, определенно моложе и
  фанатичнее. Она помнила, как по-рыбьи шлепали его губы, невыразительные за
  сетчатой завесой. Помнила вызывающе яркий красный платок на шее, жесты
  упрятанных в перчатки рук, подкреплявшие его слова. А лучше всего ей
  запомнился голос - не гортанный, как можно было ожидать, а ясный и
  спокойный, так жутко контрастировавший с людоедским содержанием его речи. Но
  это не был голос Иосифа. Она помнила, как прерывался этот голос, совсем не
  так, как у Иосифа, когда он подбирал слова, перестраивая неуклюжую фразу:
  "Винтовка и Возвращение - это для нас одно целое... империалисты - это все
  те, кто не оказывает нам помощи в нашей революционной борьбе, потому что
  бездействие закрепляет несправедливость..."
   - Я сразу же полюбил тебя, - объяснял ей Иосиф все тем же тоном, как бы
  вспоминая, - по крайней мере, я это говорю тебе сейчас. Как только кончилась
  лекция, я расспросил о тебе, но не осмелился подойти к тебе в присутствии
  стольких людей. А еще я помнил, что не могу показать тебе свое лицо, а лицо
  - это один из главных моих козырей. Поэтому я решил разыскать тебя в театре.
  Я навел справки и выследил тебя в Ноттингеме. И вот я здесь. И люблю тебя
  бесконечно. Подпись - "Мишель".
   Как бы извиняясь, Иосиф засуетился, изображая заботу о ней, - наполнил ее
  бокал, заказал кофе. Не очень сладкий, какой ты любишь. Может, хочешь
  освежиться?